Оставить заявку
Что Есть Время?
Что есть время? Всякий человек знает это ощущение: как оно тянется в страдании и как летит в радости; но никто не может сказать, что оно такое само по себе. И странным должно представляться то, что человек — существо, которому дана бессмертная душа, — так заботится о том, чтобы измерять эту ускользающую, непонятную ему субстанцию.
А между тем на запястье почти всякого мужчины, какого мы встретим на улице, в собрании или в театре, мы увидим часы. И не простые, питающиеся электричеством от батарейки, как бездушная машина, а именно механические — с пружиной, с колёсиками, с живым, как мне кажется, сердцем внутри. Для чего он носит их?
А между тем на запястье почти всякого мужчины, какого мы встретим на улице, в собрании или в театре, мы увидим часы. И не простые, питающиеся электричеством от батарейки, как бездушная машина, а именно механические — с пружиной, с колёсиками, с живым, как мне кажется, сердцем внутри. Для чего он носит их?
В наш век, когда всякий школьник может узнать время, взглянув на светящийся экран, который всегда при нём, — носить на руке тяжёлый металлический предмет кажется делом излишним, даже странным. Но нет, не излишним. Ибо часы эти давно перестали быть лишь инструментом для измерения часа, минуты или секунды. Они стали чем-то гораздо более важным, более сокровенным, нежели простой хронометр.
Первое, что мы видим, взглянув на часы мужчины, — это их тяжесть. Не только физическую тяжесть металла, но тяжесть значения, которое он сам в них вкладывает. Заводя часы каждое утро, он совершает не механическое действие, но некое таинство. Он сообщает мёртвому механизму частицу своей жизни, своей воли. Пружина сжимается, колесо начинает свой бег — и весь прибор оживает, подобно тому как оживает тело от дыхания. И в этом ежедневном усилии есть нечто глубоко человеческое, трудовое, что роднит современного обитателя города с крестьянином, запрягающим лошадь, или с мастеровым, раздувающим горн.
Первое, что мы видим, взглянув на часы мужчины, — это их тяжесть. Не только физическую тяжесть металла, но тяжесть значения, которое он сам в них вкладывает. Заводя часы каждое утро, он совершает не механическое действие, но некое таинство. Он сообщает мёртвому механизму частицу своей жизни, своей воли. Пружина сжимается, колесо начинает свой бег — и весь прибор оживает, подобно тому как оживает тело от дыхания. И в этом ежедневном усилии есть нечто глубоко человеческое, трудовое, что роднит современного обитателя города с крестьянином, запрягающим лошадь, или с мастеровым, раздувающим горн.
Часы эти, будучи на руке, вбирают в себя всего человека. Они хранят тепло его тела; чувствуют биение его крови сквозь тонкую кожу ремешка. Они были на его руке в минуты гнева, когда кулак сжимался; в минуты нежности, когда эта рука касалась руки любимой; в минуты отчаяния, когда она бессильно падала вдоль тела. И все эти состояния, все эти волнения души остаются в них, как бы въедаясь в мельчайшие царапины на корпусе, в потускневший со временем циферблат.
И потому всякие механические часы, которые мужчина носит долго, становятся не просто вещью, но частью его самого. Они — как бы совесть его прошедших дней. Взглянув на них мельком, чтобы узнать, который час, он вдруг видит не только положение стрелок, но и всё то, что пережил с ними. Они становятся молчаливым свидетелем его жизни. И это первое и главное их назначение в наши суетные дни.
И потому всякие механические часы, которые мужчина носит долго, становятся не просто вещью, но частью его самого. Они — как бы совесть его прошедших дней. Взглянув на них мельком, чтобы узнать, который час, он вдруг видит не только положение стрелок, но и всё то, что пережил с ними. Они становятся молчаливым свидетелем его жизни. И это первое и главное их назначение в наши суетные дни.
Но есть часы, значение которых ещё выше, ещё глубже. Я говорю о часах, которые становятся для человека амулетом. Не в том языческом смысле, чтобы они приносили удачу или отвращали беду — это суеверие, чуждое просвещённому уму, — но в том высоком смысле, что они напоминают человеку о самом главном, о том, что составляет суть его нравственной жизни.
Бывает: взглянешь на циферблат — и видишь не цифры, не вензеля фирмы, а изображение. Маленькое, искусно сделанное, но для владельца — огромное. Может быть, это портрет матери, которой уже нет на этом свете. И тогда, в суете дня, когда мирские заботы застилают глаза, мужчина случайно поднимает руку, видит эти родные черты под стеклом — и вдруг останавливается. Останавливается внутренне. Он вспоминает её наказ, её любовь, её тихую жертву — и то, что он собирался сделать дурного или недоброго, уже не делает. Часы спасают его от греха.
Бывает: взглянешь на циферблат — и видишь не цифры, не вензеля фирмы, а изображение. Маленькое, искусно сделанное, но для владельца — огромное. Может быть, это портрет матери, которой уже нет на этом свете. И тогда, в суете дня, когда мирские заботы застилают глаза, мужчина случайно поднимает руку, видит эти родные черты под стеклом — и вдруг останавливается. Останавливается внутренне. Он вспоминает её наказ, её любовь, её тихую жертву — и то, что он собирался сделать дурного или недоброго, уже не делает. Часы спасают его от греха.
Или, быть может, на циферблате изображён не портрет, а простой предмет: крест, голубь или веточка дерева. Для другого это лишь украшение, для него же — знак обета, данного когда-то. Он дал себе слово быть терпеливым, или милосердным, или не забывать Бога. И вот эти часы с крестом на циферблате суть постоянное, ежеминутное напоминание об этом обещании. Куда бы он ни пошёл — на службу ли, в гости ли, в места ли, где трудно сохранить чистоту, — этот знак всегда с ним. Он как светильник под спудом, который, однако, не угасает и освещает путь.
Другие часы могут быть украшены изображением дома, где прошло детство. И человек, изъездивший полсвета, добившийся почестей и богатства, носит на руке этот маленький домик. И всякий раз, глядя на него, он помнит, откуда вышел, из какой простой, быть может бедной, но чистой жизни. И это смирение, которое даёт ему такое напоминание, есть великая сила, удерживающая его от гордыни.
Другие часы могут быть украшены изображением дома, где прошло детство. И человек, изъездивший полсвета, добившийся почестей и богатства, носит на руке этот маленький домик. И всякий раз, глядя на него, он помнит, откуда вышел, из какой простой, быть может бедной, но чистой жизни. И это смирение, которое даёт ему такое напоминание, есть великая сила, удерживающая его от гордыни.
Третьи могут носить изображение корабля, или птицы, или горной вершины — символа цели, к которой они стремятся всю жизнь, но не могут достигнуть. И часы эти говорят им: иди, не останавливайся, не успокаивайся на достигнутом. Они будят совесть от сна самодовольства.
И заметьте, как это важно: в мире, где всё кричит, мигает, требует внимания через экран, эти часы с изображением молчат. Они не издают звуков, не вибрируют, не посылают уведомлений. Они просто лежат на руке — и стоит опустить глаза, они говорят. Говорят тихо, но внятнее всякого крика.
И заметьте, как это важно: в мире, где всё кричит, мигает, требует внимания через экран, эти часы с изображением молчат. Они не издают звуков, не вибрируют, не посылают уведомлений. Они просто лежат на руке — и стоит опустить глаза, они говорят. Говорят тихо, но внятнее всякого крика.
Многие ныне собирают коллекции часов. И в этом тоже есть своё значение. Человек собирает не просто механизмы — он собирает разные эпохи своей души. У него есть часы для труда — простые, крепкие, без украшений, как работник в поле. У него есть часы для праздника — нарядные, блистающие, но надеваемые редко, ибо праздник не есть вся жизнь. И есть у него те самые заветные, с изображением, которые он не снимает никогда, даже когда ложится спать, потому что боится проснуться и забыть то главное, что они ему напоминают.
Но и в этом многолюбии, в этой коллекции есть опасность. Опасность та, что вещи заслонят душу; что человек начнёт любоваться работой механизма, игрой камней на безеле, но перестанет вслушиваться в тихий голос того самого амулета. Ибо помните: не часы спасают человека — человек спасает себя сам, а часы суть лишь подспорье, лишь палочка, на которую он опирается на трудном пути.
Но и в этом многолюбии, в этой коллекции есть опасность. Опасность та, что вещи заслонят душу; что человек начнёт любоваться работой механизма, игрой камней на безеле, но перестанет вслушиваться в тихий голос того самого амулета. Ибо помните: не часы спасают человека — человек спасает себя сам, а часы суть лишь подспорье, лишь палочка, на которую он опирается на трудном пути.
Истинное значение часов в современном мире, как я его понимаю, есть значение якоря. В бурном море информационных волн, в океане суеты, где каждый день приносит тысячи ненужных сведений, механические часы на руке дают человеку точку опоры. Они говорят ему о вечности, ибо механизм их устроен так же, как сто и двести лет назад. Они соединяют его с отцами и дедами, которые тоже носили часы, заводили их по утрам и слышали это мерное тиканье — как биение мирового сердца.
И если на этих часах есть ещё и святой лик, или родное лицо, или заветный знак, то сила их возрастает стократно. Ибо тогда они — не просто хронометр, не просто ювелирное украшение, но малый домашний иконостас, который человек носит с собою в мир, лежащий во зле.
И если на этих часах есть ещё и святой лик, или родное лицо, или заветный знак, то сила их возрастает стократно. Ибо тогда они — не просто хронометр, не просто ювелирное украшение, но малый домашний иконостас, который человек носит с собою в мир, лежащий во зле.
Мужчина, надевающий поутру такие часы, должен понимать, что берёт на себя ношу: не тяжёлую ношу металла, но лёгкое иго напоминания. Он как бы говорит себе: «Помни, кто ты есть. Помни, откуда ты пришёл. Помни, куда ты идёшь. И да не смутят тебя соблазны дня сего, ибо есть у тебя на руке свидетель истины твоей».
И если на этих часах есть ещё и святой лик, или родное лицо, или заветный знак, то сила их возрастает стократно. Ибо тогда они — не просто хронометр, не просто ювелирное украшение, но малый домашний иконостас, который человек носит с собою в мир, лежащий во зле.
Мужчина, надевающий поутру такие часы, должен понимать, что берёт на себя ношу: не тяжёлую ношу металла, но лёгкое иго напоминания. Он как бы говорит себе: «Помни, кто ты есть. Помни, откуда ты пришёл. Помни, куда ты идёшь. И да не смутят тебя соблазны дня сего, ибо есть у тебя на руке свидетель истины твоей».
И потому, встречая на улице человека с механическими часами, я всегда думаю: вот идёт не просто прохожий — вот идёт тот, кто ещё держится за действительность, кто не растворился в призрачном мире цифр и сигналов. Он ещё ощущает время как нечто текучее, живое, имеющее вес.
И если он, взглянув на запястье, увидит не только стрелки, но и нечто более важное, — значит, не погиб ещё человек; значит, есть в нём тот внутренний свет, который не могут погасить никакие огни большого города.
И если он, взглянув на запястье, увидит не только стрелки, но и нечто более важное, — значит, не погиб ещё человек; значит, есть в нём тот внутренний свет, который не могут погасить никакие огни большого города.
Тиканье часов есть как бы напоминание о том, что жизнь наша — не бесконечный праздник, не пустая забава, но труд, подвиг, служение. И каждый поворот секундной стрелки приближает нас к тому часу, когда мы должны будем дать отчёт в том, как прожили дни свои.
Да не будут же стыдны нам в тот час наши часы-амулеты, и да увидят они, что не напрасно носили мы их на руке, что помнили мы то главное, о чём они нам еле слышно, но так настойчиво говорили каждый миг.
Да не будут же стыдны нам в тот час наши часы-амулеты, и да увидят они, что не напрасно носили мы их на руке, что помнили мы то главное, о чём они нам еле слышно, но так настойчиво говорили каждый миг.
И если говорить об этих часах не отвлечённо, но применительно к тем редким вещам, которые создаются ныне не ради выгоды, но ради смысла, то нельзя не вспомнить о тех мастерских, где ещё сохраняется это понимание. Есть среди них и такие, что обращаются не только к механике, но и к памяти земли, к тем образам, которые переживают человека. Там часы не просто собираются — им придаётся характер, почти судьба.
Ибо есть разница между вещью, произведённой ради числа, и вещью, в которую вложено размышление. Первую можно заменить — вторая остаётся. И в этом смысле часы, созданные с вниманием к происхождению, к истории, к символу, становятся тем самым якорем, о котором говорилось выше. Они не кричат о себе, не требуют внимания, но удерживают человека — тихо, почти незаметно — от растворения в суете.
Ибо есть разница между вещью, произведённой ради числа, и вещью, в которую вложено размышление. Первую можно заменить — вторая остаётся. И в этом смысле часы, созданные с вниманием к происхождению, к истории, к символу, становятся тем самым якорем, о котором говорилось выше. Они не кричат о себе, не требуют внимания, но удерживают человека — тихо, почти незаметно — от растворения в суете.